Слепая, обнажённая зима, воительница, нет, Бритомартида, И изморозь оконного письма искристо-голуба… Моя обида, Недавний, быстротечный, нет, не сон, а всё равно, ведь я тебе не Бродский, И холодом рассудок утолён, — как камень, заморожен хлеб сиротский!

«Увы, нет нимф, остались бляди, в обед и ужин макароны…»

 Увы, нет нимф, остались бляди, в обед и ужин макароны, И музы нас не посещают — и вправе брезговать, пожалуй. Нас в шею гонят отовсюду, не пустят на банкет в посольство, От наших вязаных жилетов кондратий хватит Лагерфельда. В загуле вечно сука-кошка и норовит загадить книги, Постель, ботинки, недра шкафа, её тошнит на табуретку… Какие музы, друг мой Постум, когда в триклинии разруха, Вода холодная из крана, какой там, к чёрту, лупанарий! В такую жизнь, в тоску такую блядей — и тех не дозовёшься. Я трус, а то бы взрезал вены и кровью написал всё это.

«Надоело скучно и противно а я заморожу лёд ромашковый…»

 надоело скучно и противно а я заморожу лёд ромашковый желтоватый в формочках сердечками буду гладить им лицо и руки буду в чай его бросать и в минералку дзинь-дзинь-звяк по дну длинного стакана тает сердце ледяное и прозрачное ничего мне ничего не остаётся если всё кругом больно и бессмысленно и никто-никто обо мне не думает для кого настой ромашковый по формочкам разливаю в холоде выдерживаю заговариваю на красоту и молодость


19 из 22